Стефан Лайтхаммер


Первое условие бессмертия

Мой голос тих. Я отыскал слова
В пустых зрачках полночного покоя.
Божественно пуста моя глава,
И вне меня безмолвие пустое.
Cкажи, я прав, ведь эта пустота
И есть начало верного служенья,
И будет свет, и будет наполненье,
И вспыхнет Роза на груди Креста?
...Но нет ответа. Тянется покой,
И кажется - следит за мной Другой,
Внимательно и строго ожиданье,
И я уже на грани естества,
И с губ моих срываются слова,
Равновеликие холодному молчанью...

В городе пахло смертью.
Скорее всего, запах этот существовал исключительно в воображении. Стефан хорошо запомнил то, что царило на улицах Сильвермуна почти шесть лет назад. Воспоминания эти были не из тех, что меркнут и блекнут, растворяясь в круговороте дней и событий; отвоевали дальние углы памяти, заткали их пахнущей склепом, погребальным костром и гниющей плотью паутиной, один намек, - и серые полотнища начинали колыхаться.
Вот тогда командору и начинало казатся, что в городе снова пахнет смертью.
Он не запомнил построения на площади Санфьюри. Тело действовало отдельно от разума, выполняя давно ставшие привычными движения; любой, заглянувший сэру Лайтхаммеру в глаза, не увидел бы там ничего кроме застарелой, лютой злобы. Запах смерти не будил в душе командора ничего, кроме ненависти.
Ненависти к тем, кого в скором времени предстояло уничтожить. Стереть с лица земли, втоптать в рыхлую, пересыпанную пеплом и костями почву Шрама, дойти до логова, а там…
Там…
Дальнейшее показалось командору неким подобием сна наяву. Того сна, в котором под копытами хрустели кости, мечи с чавканьем врубались в гниющую плоть, в котором крик оскверненной земли вздымался в низкое небо вместе с жирным, черным дымом, а пришедший со стороны леса ветер рвал с флагштоков длинные полосы охваченных пламенем стягов. Марш-бросок, столкновение, короткий и яростный бой. Лекари занимаются ранеными, в то время как рыцари добивают оказавшихся не в меру живучими мертвецов. Снова построение, голос ЛорТемара и новый марш-бросок, - через реку, в другой мир.
Туда, где ненавистью и смертью смердело совсем уж нестерпимо.
Миг пробуждения обратился огненной вспышкой, обрушившейся на Стефана с хохочущих небес. Огонь заполнил все, - он был на земле, на одежде, в воздухе, он затопил собой легкие и командор, в глубочайшем изумлении захлебнувшийся этим злым, бело-желтом неистовством, даже не осознал того что…

- … умирает. Тайрин, ты где? Иди сюда, нужна твоя магия. Здесь и здесь, я срезал доспех. Да, знаю, ожоги такой степени выглядят столь же паршиво, как и воняют, так что постарайся не упасть в обморок, ты мне нужна. И ему тоже. И тем, кто ждет своей очереди. Просто держи себя в руках. И лечи. Еще… да, так. Еще немного. Иначе он не дотянет до города.
… Слова. Яркие, стеклянные шарики, - катаются, стукаясь друг об друга. В каждом из них заключен смысл, недосягаемый из-за окружающего его стекла. Яркие, яркие шарики…
- Вот, уже лучше. Нет-нет, не старайся вылечить его до конца, иначе надорвешся. А у нас еще много работы. Устала? Вот вода. И приступай к следующему. Да, у меня есть еще бинты, я перевяжу…
Кто вы?..
О чем вы?..
О ком вы?..
Кто вы?!!

- А, имп… Тайрин? Обезболивающее, он слишком сильно дергается. И что там за шум у ворот?
Тьма остроклыко ухмыляется и накрывает яркие шарики слов-смыслов непроницаемо-черным платком небытия.


* * *

У боли кисловатый привкус, немного отдающий железом, охватившим запястья и лодыжки. У алтарного стола, на котором растянуто бьющееся в судорогах тело, форма правильного прямоугольника. Серый гранит украшен барельефами, - кости, черепа, разинутые в беззвучном вопле рты, тянущиеся к небесам бесплотные руки.... Кровь, неоднократно лившаяся с алтаря, украсила барельефы своеобразным «чернением».
Лежащий на алтаре обнажен. Как ребенок в момент рождения. И так же, как в момент рождения, покрыт кровью и прозрачной сукровицей, - лопаются корки, затянувшие ожоги. Говорят, что дети в момент своего появления на свет кричат от ужаса, - тогда, когда понимают, куда они попали из уютной темноты и тепла материнской утробы. Лежащий на алтаре тоже кричит. Словно подражая оскверненному чужой кровью барельефу, он кричит почти беззвучно, если не считать сдавленного сипения, с которым воздух проходит сквозь сорванные связки, - в то время, как его сознание тянут, вытаскивают из уютной темноты и тепла того мира, в котором он жил раньше.
Можно сказать, это был своего рода ритуал воскрешения. За ритуалом наблюдают, - три пары некогда бывших человеческими глаз, сочащиеся бледно-голубым сиянием. Монотонное, гулкое бормотание на давным давно забытом языке струится из трех ртов, почти заглушая сипение лежавшего на алтаре. Три пары рук, окутанных пурпурным сиянием, раскинуты в стороны.
Начертанная вокруг алтаря пентаграмма ритмично пульсирует. Словно в унисон с биением чьего-то сердца.
Воздух в легких прикованного кончается. Он ненадолго утихает, - сквозь кожу и мускулы груди отчетливо проступают линии ребер, - и начинает кричать снова.
Лязгают звенья сотрясаемой цепи.
Пульсирует пентаграмма.
Тягучей, удушливой волной плывет по зиккурату выплетаемая тремя бледноглазыми ткань заклятия.
Мерно колышутся полотнища серой паутины, - где-то высоко, под закопченными дымом ритуальных свечей сводами.
У боли кисловатый привкус, отдающий железом…
Высокий, пепельно-серый нерубиец в потертой, кожаной броне, наблюдал за клепсидрой. Когда последняя капля слабо фосфорецировавшего раствора перелилась в нижнюю емкость, осторожно перевернул прибор и, покосившись в сторону вершивших ритуал некромантов, неторопливо поцокал когтями в сторону выхода.
Снаружи шел дождь. Мелкий, похожий на сгустившийся туман; похожие на выточенные из оникса крупные виноградины глаза человекопаука без труда выцепили в этом сером киселе фигуру, высившуюся у подножия лестницы.
Нерубиец приблизился. Некоторое время они стояли рядом, чем-то неуловимо похожие – хотя что может быть общего у беловолосого эльфа в черной, шитой серебром робе и химероида о десяти ногах, обмотанных тонкими полосками кожи?
Особо внимательный и сметливый наблюдатель сказал бы, что обьединяет их некая общая суть. И был бы прав.
И эльф, и нерубиец были давно мертвы.
- Значит, он уже вошел во вторую стадию… - вполголоса говорит эльф, опиравшийся ладонью о мокрый камень лестничных перил. Качнул головой, словно соглашаясь со своими мыслями. – Я доволен. Если он переживет вторую стадию Отречения, ты будешь за ним следить.
Покачивавшийся за его спиной нерубиец отвел ничего не выражавший взгляд от угловатых, костлявых силуэтов, копошившихся в накрывшем отдаленное кладбище тумане. Пошевелил хелицерами, неосознанно демонстрируя озадаченность. Голос у нерубийца оказался свистящим, прищелкивающим, но слова звучали вполне внятно.
- Для меня это честь, гос-сподин. Однако, позволю-с с-себе заметить, что до настоящего-с момента в Десхольме не было-с мес-ста живым. Проходящий Обряд с-сильно изранен и…
- Шиах… - Эльф обернулся. Улыбнулся; любая гадюка захлебнулась бы собственным ядом при виде улыбки, коей был награжден замолчавший человекопаук. – Позволю себе заметить, что разум тебе был сохранен не для того, чтобы ты выражал сомнения по поводу отдаваемых мною приказов. А для того, чтобы ты с его помощью начинал искать способы выполнения этих самых приказов. Или же тебе, в далеком прошлом высшему инсектоиду, кажется, будто твоему господину кроме раздачи невыполнимых поручений более нечем занятся?
Улыбка и слова возымели нужное действие. Шиах инстинктивно переступил длинными лапами, ставя их ближе к уязвимому туловищу. Сложил передние, прикрывая головогрудь, уходя в «защиту»: не способный выражать эмоции при помощи голоса и мимики, нерубиец делал это при помощи движений и жестов, понятных всем инсектоидам.
Впрочем, хозяину Десхольма они тоже были весьма хорошо понятны.
- Гос-сподин, вы знаете, что моя преданос-сть вам не имеет границ. Выс-сшим позором и наказанием для меня-с-с станет невыполнение вашего приказа. С тем, что вы приказываете-с, я ранее не с-сталкивался. В Дес-схольме ес-сть те, кто не так давно был теплокровным, кто лучше знает анатомию и имеет представление об уходе за сущ-ществами своего вида. Может быть…
Беловолосый перестал улыбатся. Досадливо поморщился.
- У некромантов и так хватает забот, Шиах, - обронил, переводя взгляд в сторону кладбища, откуда раздавалось мелодичное позвякивание кирки о камень. – Я не прошу невозможного. Никогда. Требовать у подчиненных то, с чем они не справятся, - удел смертных, не способных мыслить обьемно. В восточной части Десхольма есть зиккурат, там имеется несколько комнат. Если пленник переживет Ритуал, отнесешь его туда. Судя по тому, что первая часть Ритуала не вышибла из него дух, он все-таки выживет, так что советую тебе начать думать уже сейчас. Ступай.
Нерубиец промолчал; немного покачавшись из стороны в сторону, изобразил неуклюжий поклон и, развернувшись, направился ко входу в зиккурат.
- И да, Шиах… - Негромкий голос Дарк’Хана Дратира настиг его у самого порога. – Я хочу, чтобы ты запомнил одну вещь. Этот пленник очень важен для нас. Так что постарайся сделать все, чтобы он не умер.
Пауза. Короткий, сухой смешок. – По крайней мере до того момента, когда я позволю ему умереть.
Несколько мгновений черные, словно выточенные из оникса глаза-виноградины безо всякого выражения смотрели окутанной сырой моросью фигуре в спину. Миг – и нерубиец канул во тьму дверного проема.
Беззвучно, как и полагается пауку.


* * *

0
К новым
0
22 февраля 2010 - 21:05 #1 Ignius 241
Ignius

В начале зимы 27-го года с Открытия Портала, Стефан попадает в плен к боевому подразделению Длани Возмездия, прибывшему в Нордскол с экспедиционными целями. За него берутся жрецы Отрекшихся; после прохождения затяжной, мучительной процедуры Отречения, бывший командор Кровавых Рыцарей остается с сильвановцами. Через некоторое время его отправляют на поиски Беатрис Старсталкер, по невыясненным причинам покинувшей расположение экспедиции. Отыскав дезертиршу, успевшую обзавестись собственным небольшим отрядом, Стефан выслушивает её аргументы в пользу активных действий в борьбе с Королем-Личем и присоединяется к кампании.

0
22 февраля 2010 - 22:07 #2 BabaRaya 632
BabaRaya

Ууу, Степан!)
Круто)

Онлайн

Сейчас на сайте 0 пользователей и 0 гостей.