Элейн

- Моя королева... - голос мешался с хрипом и свистом, и, кроме обращения, разобрать, что там говорил Эрик, было очень трудно.
Но та, к которой он обращался, видимо, слышала его куда лучше, чем я из своего угла.
У нее были удивительные, ясные глаза, длинные и тонкие пальцы и лицо, будто списанное с картинки, какими часто торговали на ярмарках по паре медяков за штуку. Маленькая, я очень любила эти яркие безделушки, благо, стоили они совсем дешево, и матушка могла себе позволить такие траты.
Хотя я отвлеклась. В общем, она была дивно красива. Что с одной стороны не удивительно - эльфийские черты нам, людям, всегда казались образчиком прекрасного - и что с другой стороны удивительно вдвойне - ее облик, даже став, как это принято сейчас говорить, блеклым оттиском былой красоты, сохранил свою миловидность.
Это если верить Сэму, что стоял рядом со мной и рассказывал обо всем, что видел. За последние три месяца он стал моими глазами.
Взамен тех, что успели выклевать вороны.
Сэм тихо пересказывал все, что видел вокруг себя. Вот эльфийка приблизилась к Эрику и они начали шептаться о чем-то. А охрана у нее грозная, мечи да глефы блестят...Сэм шипел мне в самое ухо. Это раздражает, когда пытаешься сосредоточиться. Я шикнула на него, чтоб он заткнулся. Поразительно болтливый тип. При жизни он был куда более молчалив. Бывало, придет за снадобьем для жены, сядет за стол и, пока я варю травы, ни слова за час не скажет. Потом положит на стол отрез ткани, или нож новый, или съестное что - деньги-то у них редко водились - и уходит. Только если совсем нечем платить было - тогда только и говорил "спасибо", да эдак хмуро-хмуро. А теперь болтает как девица.
Сэм, наконец, обиженно замолчал. На его вкус эльфийка была хороша.
Ну вот, из-за этого дурака я все прослушала. К чертям, разве это важно?
Эрик скрипел костями и вздыхал весьма узнаваемо. Вот он подошел ко мне, отодвинул Сэма и взял меня под локоть.
Видимо, при жизни Эрик был законченным ловеласом.
Но мертвый дамский угодник - это смешно даже на мой вкус.
Ладно, какая разница, зато он перескажет мне весь разговор с Сильваной.

Мы вышли из городской церкви на улицу. Судя по всему, толпа на площади собралась немаленькая.
- Эрик?
- Твои вещи погрузили в мою телегу, не беспокойся, - он отпустил мою руку и похлопал меня по плечу.
- Мы...куда?, - спросила я, но звук и запах Эрика уплыли куда-то, смешиваясь с трупной вонью уличной толпы.
Вот уж напасть, не прошло и двух недель - и опять куда-то двигаться.
- Сэм, Сэ-эм! - вот он, рядом, я вцепилась в его руку.
- Что тебе?
- Отведи меня к эриковой телеге, наверняка забыли сушеную рукколу и положили склянки на самое дно.
- Да сдались тебе твои склянки, - заворчал Сэм, но все же повел меня сквозь толпу.
- Ты давно не выковыривал опарышей из поясницы? - уточнила я, подталкивая его вперед.
Сэм заткнулся.

Мы топаем уже несколько часов по мокрой булыжной мостовой, впереди стучат копытами верховые, следом едут груженые телеги, а пешие, кто с ручными тачками, кто с котомками, а большинство и вовсе налегке, неспешно плетутся позади. Толпа мертвецов. Должно быть жалкое зрелище. Освободившись от власти того, кого называли Королем Нежити, мы получили ясный разум, но наши тела по-прежнему гниют, сохнут и разлагаются.
Мы идем рядом с телегой Эрика. Сэм, чуть впереди нас, ведет лошадь и что-то тихо напевает. Эрик держит меня под руку и старательно увиливает от рассказа о беседе с королевой. Сказал бы уже, что я сую нос куда не надо, делов-то.
- Ну что ты о политике, лучше расскажи о себе - заявляет Эрик своим хриплым, свистящим голосом, и я не могу сдержать смеха.
- Что ты смеешься? - удивляется мой мертвый товарищ.
- Никогда не бывала на светских вечерах при жизни, но мне кажется, там должны разговаривать именно так, - смеяться мне тяжело, мое горло было съедено червями почти полностью.
- Я тоже не был - отвечает он, - но черт знает, как еще сложится наша не-жизнь.
- Ты оптимист, я гляжу, - я спотыкаюсь о какой-то камешек, и он еле успевает меня удержать, - Очень мертвый очень оптимист, - добавляю я.
- Раньше мы едва помнили себя. Теперь у нас снова есть воля, - голос его меняется, неужто опять начнет патетически вещать? вздыхаю, но молчу, - И какое-никакое, а будущее.
- Так почему бы не устроить бал мертвецов? - я снова смеюсь. Знаю, он надуется, как ребенок.
- В какой-то степени судьба дает нам второй шанс. Теперь мы снова можем...
- жить, - добавляю я.
- Жить, и мстить тем, кто совершил с нами такое, - соглашается он.
- Ты точно не был священиком при жизни? Говоришь как на проповеди.
- Точно. - он дергает меня за локоть, но я не успеваю сделать шаг в сторону - и мой ботинок опускается в воду.
- Осторожнее, лужи.
- Какая разница, простуда нам точно не страшна.
- но...
- Эрик, несмотря ни на что, мы не становимся менее мертвыми.
- Но...
- Но за заботу спасибо - примирительно добавляю я.
Эрик обиженно молчит.

Меня обволакивает дым горящих в костре еловых ветвей. Для меня уже одно то, что я могу его чувствовать, сущее блаженство. Я лежу на траве.
- Сегодня видно звезды - говорит Сэм. Он сидит рядом со мной и жарит на огне кусок мяса, насадив его на длинную палку.
- Спасибо, что сказал, но, думаю, они точно такие же, как вчера, и позавчера, и месяц назад. И заткнись уже наконец.
- Может, ты голодная? Мяса хочешь?
- Пошел ты...
- Есть еще лук и хлеб.
- Я же сказала, замолчи! - дергаю пучок травы и вместе с комком дерна швыряю в Сэма.
- Все-таки ты очень злая, Элейн, не зря, видать, люди говорили...
- Плевать, что говорили обо мне при жизни. Сейчас я мертва.
Запах пекущегося мяса раздражает ноздри.
Запах дыма, жареного мяса и лука. Со всех сторон. Люди жгут костры, хотя мертвые не чувствуют холода.
Люди пекут лук и жарят мясо, хотя мертвые могут насыщаться даже полусгнившей падалью.
Люди растягиваются на траве и заворачиваются в плащи, хотя сон необходим мертвым куда меньше, чем живым.
Люди собираются в кучки, кто с кем был ближе при жизни, и вспоминают, если могут вспомнить, прошлые времена.
Люди пытаются поверить в то, что по эту сторону смерти тоже есть жизнь подобная нормальной.
Люди пытаются...
Черт, это все Эрик. Я начинаю думать его словами.
Хочется разметать все костры, разогнать лошадей. Хочется кричать...
- Мы мертвы, как же вы не видите, мы все мертвы, и никогда больше не будем живыми, да, Элейн?
Эрик садится рядом со мной. От него пахнет стоячей водой и немного тиной.
- Я так громко думаю?
- Нет, - он хрипит, - но достаточно громко, чтобы я это заметил.
- Она третий день ничего не ест, - жалуется Сэм.
- Заткнись, Сэм - снова рявкаю я. тот в ответ с громким чавканьем принимается жевать не до конца прожаренное и уже протухающее мясо. Будь он живым, он бы заметил это, а сейчас...
- В глубине леса есть чистый пруд. Хочешь, я отведу тебя?
- Нет.
- Нашу Элейн одолела хандра, и она решила зарасти грязью и сгнить окончательно. - почти радостно произносит он и тянет меня наверх.
- Представь себе - ворчу я, но он уже тащит меня за собой. Я более не сопротивляюсь.

Эрик кладет мне руки на плечи и давит. Я опускаюсь на корточки. В нос бьет запах тины.
- Чистая вода, говоришь, - я встаю на ноги и начинаю снимать одежду.
Он стоит и смотрит на меня. Я знаю, он смотрит на меня. Хотела бы я видеть сейчас его глаза. Будь я жива.
- И охота тебе пялиться на труп? - спрашиваю я, стягивая с себя нижнюю сорочку. Она воняет, и я ощущаю пальцами несколько мокрых, склизких пятен.
- Слушай, ты решила умереть окончательно?
Он берет тряпку из моих рук. Несколько раз встряхивает меня за плечи.
Умереть окончательно. А ведь я ни разу даже не думала об этом. Многие убивали себя. Некоторые уходили, не в силах жить среди толпы мертвецов. А я смотрела и ни разу не задумалась о том, чтобы это сделать.
- Если хочешь, я помогу, - свистящий хрип моего невольного сородича можно было бы, при наличии достаточного воображения, назвать проникновенным.
Скучно. Смерть меня не пугает. В который раз вяло удивляюсь сама себе.
- Не самая лучшая затея - говорю я.
Я слышу шуршание травы - Эрик опускается передо мной на колени и ведет ладонью по моему животу. Странное, забытое ощущение. Затем я чувствую, как его острые ногти протыкают меня. Резкая, притупленная боль - и на мою ладонь ложится склизкий ошметок моей же плоти. Разминаю его пальцами, внутри тканей копошатся мелкие личинки: я чувствую их чуть более плотными шевелящимися комочками.
- Боюсь, с такими успехами у тебя скоро не останется выбора, - он стряхивает гниющий кусок с моей ладони и берет меня за руку, - Осторожнее, дно очень скользкое.
Мы входим в воду по пояс. Эрик останавливает меня и протягивает что-то твердое.
- Мыло.
Я киваю. Дно и правда скользкое, так что он держит меня, пока я намыливаюсь, а потом погружаюсь под воду с головой.
Не-жизнь, по сути, постоянная борьба с двумя бедами: безумием и разложением.
И если мы не в силах бороться с первым, то можем хотя бы оттянуть второе.
Он подает мне мою одежду, и я одеваюсь.
- Помогло, - констатирую я.
- Вот и славно - отвечает Эрик. Он не улыбается, я знаю. Его лицо изуродовано настолько, что он едва может внятно говорить.

Мы идем, медленно ступая по мокрому мху.
- А все-таки ты не права.
- Это мое дело. Ты можешь изображать живого сколько тебе вздумается.
- Но мы же не мертвецы, сама посмотри.
- Мы? Эрик, мы жалкая кучка трупов. Живые нас чертовщиной считают и как огня боятся.
- Со временем они поймут, что мы...
- что?
- другие.
- Сам-то веришь?
Пауза.
- Нас достаточно много. Если они нас не хотят, мы обойдемся без них. Мы можем жить, думать, чувствовать. Мы ничем не хуже…живых.
- Эрик, сколько тебе было лет, когда ты умер, что ты говоришь такую чушь?
- Тридцать четыре – отвечает он после недолгого молчания.
Я честно пытаюсь не смеяться.
- На прошлой неделе было тридцать семь. А месяц назад, помнится, тридцать два. – не смеяться не получается. Он отпускает мою руку, и я слышу хлюпанье по мху его тяжелых, неровных шагов.
Вокруг меня запах хвои. Когда ветер подует в нужную сторону, он принесет гарь костров, и я смогу найти дорогу к лагерю. Иначе мне ни за что не выбраться из леса. Я сажусь на землю.
Вот ведь забава, даже среди живых мертвецов я беспомощная калека.

Ветер так и не поднялся. Зато вернулся Эрик. Стоит надо мной и сопит.
Сижу и делаю вид, что не замечаю его присутствия.
- Девятнадцать, - хрипит он. Я молчу.
- Люди бы не пошли за юнцом, а им нужен был кто-то.
Я молчу.
- Я не хотел никого обманывать.
Начинается. Благородство, уныние… Глупый мальчишка, неужто он и правда думает, что мне есть до этого дело?
- Я хотел как лучше…
- Твое лицо искалечено, твое тело умерло, какая разница, кем ты был до смерти. Если люди подчиняются тебе, значит, так и надо.
- Спасибо.
- Не терплю нытья.
- Я заметил, - он помогает мне подняться. Хм, я думала, лагерь не в той стороне…
…Запах потухающих костров постепенно усиливается. Хорошо, а то мои башмаки совсем развалятся от сырости.
- Ты имеешь право хотеть быть живым, - говорю я, - хотя это и глупо.
- С чего вдруг?
- Ты умер слишком рано.
- А… а ты?
- А я не хочу.
Он некоторое время молчит. Мы проходим мимо нескольких костров, и Эрик усаживает меня рядом с едва теплящимися углями. В паре ярдов от нас храпит и воняет протухшим печеным мясом Сэм.
- Завтра на закате мы будем в Городе. Королева хочет восстановить его, - дым становится едким: Эрик шевелит угли и подкидывает подмокшие еловые ветки в костер.
- За этим она приезжала?
- Она собирает отрекшихся. Новому народу нужен новый дом, который вместит всех, подобных нам.
- Какие слова, проповедник! Хотя… живые туда точно не сунутся теперь.
- Мы будем осваивать еще подземелье под Городом. Королева считает, люди не смогут жить по-старому.
- А эта эльфа не дура. И что говорят наши?
- Они не знают.
Я киваю и протягиваю руки к огню. Дурацкие привычки живых.
- Элейн, - вкрадчиво сипит Эрик, - Прошу тебя, пойдем с нами.
- Слушай парень, - я начинаю злиться. Порой он сущая размазня, - я уже три дня как иду «с нами». Подбери наконец свои гнилые сопли и глянь, не оставил ли Сэм нам печеного лука. Челюсти страх как чешутся чего-нибудь пожевать.
В меня со свистом летит горячая луковица.
- Ты злая, Элейн.

«Элейн,
Наш путь не был долгим, и пришло ему время завершиться.
Признаться, все, что я хотел – увидеть новый город, где все мы смогли бы жить спокойно.
Я был не прав. Ты была права.
Мы мертвы и никогда не будем живыми. Мы не чувствуем как живые, мы все холодны и безразличны. Я думал, я не такой. Я ошибся.
Я сделал то, что обещал себе, Подгород стоит, благодаря и моей работе в том числе, но более я не могу здесь находиться.
Мне безразлична моя не-жизнь. К сожалению, смерть также не привлекает меня.
Я ухожу.
Я не могу теперь сказать, что меня заботит твоя дальнейшая судьба, увы, хотя раньше я полагал, что мы близки. Впрочем, тебя, очевидно, столь же мало интересует моя не-жизнь.
Благодарю за то, что ты все это время была рядом. Без тебя у меня ничего бы не получилось.
Сэм как-то сказал, что даже когда ты была уже мертва, у тебя были глаза, пока вороны не выклевали их. Должно быть, ты смеялась, когда они разрывали твои глазницы…»

- Хватит, - говорю я Эве, моей помощнице, - дальше можешь не читать.
Да, тогда Эрик сунул мне в руки бумазейку и ушел, не попрощавшись. Как раз в тот день, когда достраивали один из мостов в квартале воинов.
Эва уходит, и я остаюсь одна, подхожу к очагу и разгребаю уголья тяжелой кочергой. За эти годы я хорошо научилась обходиться и без зрения.
- Дурак, - я комкаю письмо и бросаю в очаг, - я не смеялась. Поначалу я тоже верила, что у нас может быть вторая жизнь.

0

Онлайн

Сейчас на сайте 0 пользователей и 0 гостей.